Быть дизайнером: Татьяна Парфенова
  • 15.07.15
  • 11104

Быть дизайнером: Татьяна Парфенова

Модному дому Tatyana Parfionova 20 лет. Мы не говорили с Татьяной Валентиновной о том, как он формировался, зато обсудили ее детство, молодость, замужество, влияние кризиса на компанию и отношение к моде в целом.

О личном


– У меня было счастливое безоблачное детство. Такая безграничная любовь родителей, дедушек и бабушек. Все в целом такое счастье. Контрастом всегда выступала школа, которую я не любила, и даже вспоминать о ней не люблю. Не потому что я не люблю учиться – я люблю учиться. Но школу не люблю. Потому что первые злые люди, с которыми я столкнулась в жизни, были школьными учителями. До этого я не знала, что так бывает. И такие монстры делают монстрами детей, которые к ним приходят. Школа, конечно, ужасная вещь, ужасная, на мой взгляд. Жуткая совершенно. Хотя, наверное, кто-то любит школу.

– Школа дает систему.

– Что школа дает? Систему? Я не знаю. Скучно в школе. Потому что все-таки знания, которые ты в школе получаешь, очень зависят от тебя самого. И интерес к ним школа скорее гасит. У меня было несколько школ, и, на мой взгляд, хорошей из них была только художественная. Там можно было заниматься тем, чем хочется. Зато в школе я поняла, что веселить себя ты должен сам – сам создавать свой мир, в котором тебе интересно.

«»

Любые отношения к тебе тебя тяготят и обязывают. Меня, например, тяготит как любовь ко мне, так и нелюбовь ко мне. И безразличие тяготит. Значит, у тебя есть только один момент, который важен – это не вдаваться в подробности отношений к тебе.


– Как вы его создавали?

– Это называется мечтательность, я так думаю. Мечтательность, которую, быть может, мне посчастливилось получить от рождения. Иногда люди называют это «жить в мире фантазий». Но мечты и фантазии – это разное. Мечта – это предчувствие будущего, которое непременно произойдет. Фантазии, как правило, никогда не реализовываются. А мечты сбываются всегда.

– Потом у меня такое бывает пограничное состояние между взрослостью и детскостью. Я, бывает, включаю, взрослого, а бывает, включаю ребенка.

– Творчество же всегда связано с детством?

– Детство – это максимальная свобода творчества. У тебя нет стереотипов. Тебя еще не затолкали в определенные рамки и, допустим, рисуя или играя, ты создаешь свой мир. Ты представляешь, где и что должно быть, какие предметы и какого цвета. Не факт, что у ребенка все будет так, как у взрослого. Я, например, очень долгое время рисовала белое небо и синие облака, потому что я была уверена, что синий цвет на небе – цвет облаков.

– А после школы что?

– После школы – увлечение исключительно собой, своей внешностью, друзьями, ощущение себя бесконечно прекрасной девушкой с кучей поклонников, признаниями в любви, сплошными романами. Не до учебы. Я разочаровалась в том, что делаю. Были сомнения: а должна ли я вообще рисовать? Не могу сказать, что этот период меня чему-либо научил.

– Но зачем-то он был нужен?

– Только для того, чтоб впоследствии понять, что все это не имеет никакого отношения ко мне. Что моя жизнь абсолютно не зависима от других людей. Она зависит только от меня.

– Мне кажется, что многие люди в принципе не выходят из ситуации, когда тебя социум формирует. Как у вас получилось выбраться из этого?

– Я попала под такой сильный пресс замужества, который, в принципе, как дамасская сталь. Такая закалка была колоссальная. И потом, понимаете, это же все происходит из-за того, что ты сталкиваешься с тем, что тебя дико любят. И это даже страшно. Потому что, конечно, любые отношения к тебе тебя тяготят и обязывают. Меня, например, тяготит как любовь ко мне, так и нелюбовь ко мне. И безразличие тяготит. Значит, у тебя есть только один момент, который важен – это не вдаваться в подробности отношений к тебе. Не делать на этом акцента. Или быть благодарным и за любовь, и за ненависть, и за безразличие.

«»

Один мой очень хороший знакомый крупный бизнесмен всегда, когда мы встречаемся, говорит: «Ты мне не сказала «да», и у тебя один модный дом. Если бы ты мне сказала «да», у тебя было бы все: у тебя было бы много таких модных домов по всему миру». Господи, да я бы просто не выжила! Ну кто сказал, что их должно быть много, правда?


– Потом следующий очень важный этап жизни для меня – это рождение сына. Во мне появилось новое качество, которое полностью отсутствовало, – это страх. Страх не за себя. Сначала, знаете, как увеличивается вес ребенка: ты получаешь три с половиной килограмма, а потом незаметно каждый день вес прибавляется, прибавляется, ребенок тяжелеет, тяжелеет. Потом настает момент, когда ты не можешь взять его на руки, потому что он уже очень тяжелый. Вот так и страх зарождается: сперва ты думаешь, как хорошо чтоб были пять пальчиков на одной руке, пять пальчиков на другой, пять пальчиков на одной ноге, пять пальчиков на другой, чтоб не было родимого пятна во все лицо и так далее. Потом пополз – было бы хорошо, чтоб куда-нибудь не уполз. Пошел – было бы хорошо, чтоб на что-нибудь не наткнулся. Стал совать пальцы в розетку – все розетки быстро заткнуть.

– И вот этот вот страх тоже, как и вес, постепенно растет. В какой-то момент понимаешь, что ты претендуешь на жизнь другого человека абсолютно. Связываешь его своими страхами и своей безумной любовью, потому что это одно и то же, как выясняется потом. И как хорошо, если вовремя остановился. Если понял, что этот человек уже имеет свои крылья, полную свободу и может только наслаждаться любовью.

– В каком возрасте вы отпустили сына?

– К тридцати годам.

– То есть, видимо, это не мешало творить еще параллельно?

– Мне это всегда помогало. Я всегда делала что-то исключительно для кого-то. Я не занималась творчеством для себя. В детстве я делала это для родителей, особенно папа очень любил, когда я рисовала. Когда не стало папы, его место в моем подсознании занял сын. Я не знаю, если бы я была вообще одна на каком-нибудь необитаемом острове, и у меня было бы много красок, карандашей, бумаги и всего прочего – рисовала бы я?

– Мне надо кому-то посвящать. В данном случае мне повезло, потому что я посвящаю это не какому-то абстрактному мужчине. Хотя муж мой прекрасен, но, знаете, поэту нужна муза.

О рабочем


Один мой очень хороший знакомый крупный бизнесмен всегда, когда мы встречаемся, говорит: «Ты мне не сказала «да», и у тебя один модный дом. Если бы ты мне сказала «да», у тебя было бы все: у тебя было бы много таких модных домов по всему миру». Господи, да я бы просто не выжила! Ну кто сказал, что их должно быть много, правда?

– Мне кажется, что в этом бизнесе самое сложное – остаться надолго.

– Совершенно верно!

– А какая была первая вещь с биркой «Татьяна Парфенова»?

– Приехал англичанин, его звали лорд Кук. Он покупал вещи русских дизайнеров. У меня была небольшая коллекция из очень простого, но хорошей выделки льна, и там были кружева вологодские, из которых я сделала ткань. Ткань такая странная была, и форма очень хорошая. Вот тогда мне заказали где-то очень далеко бирки. Пришили. И потом оплатили. Помню, это были первые 10 тысяч английских фунтов за 14 платьев. По тем временам – баснословная сумма.

«»

Тот, кто приехал откуда-то в Нью-Йорк, быстро станет нью-йоркским художником. А если ты приехал из России, то ты будешь русским художником в Нью-Йорке.


– А сам модный дом когда начал формироваться?

– Потом, когда у меня уже было свое маленькое ателье. Оно было приватизировано, и передо мной стоял выбор: либо купить квартиру, либо выкупить акции. Я выкупила акции, помещение то есть.

– А команда?

– Набиралась постепенно. В какой-то момент нам стал просто необходим пиар отдел, пришлось искать. Нашли Катю. У нее было место работы в Москве, там ей не нравилось. Мне стало как-то жалко ее терять, и я предложила: «Давай к нам». Сейчас же просто так не придумаешь человека взять на работу, потому что он просто тебе нравится, хороший человек. Он должен функцию выполнять. Появилась функция – нужен человек. И потом, нас здорово сбил кризис.

– Кризис две тысячи восьмого?

– Нет, сейчас. Тот вообще мы преодолели с легкостью. У меня был тогда большой заказ, коллекция за границу, оплаченная в валюте, поэтому у меня не было проблем. А нынешний кризис меня морально сбил, потому что некоторые проекты закрылись. Работа с IKEA, например. Вышла коллекция, а ты не можешь иметь никакой пиар-поддержки, хотя люди выпустили твои вещи. Это нелепо!

– Почему так?

– У них же санкции. Прошлой осенью они мне сказали, что не будут позиционировать коллекцию как русскую. Бог с ними. Они заплатили за нее. С другой стороны, было бы хорошо, конечно. Опять-таки, прошлой зимой должен был быть показ в Нью-Йорке – тоже сорвался. Политика так или иначе влияет на бизнес. Это не финансовый кризис, а другой – еще хуже.

– А в IKEA мне предложили выступить как украинскому дизайнеру, живущему в России. У меня мама украинка, я в Полтаве родилась. А папа – русский. Я не представляю, как так? Люди, которые живут и творят в Нью-Йорке не говорят, что они из Польши приехали. Конечно, дело в том, что с русскими это все по-другому. Тот, кто приехал откуда-то в Нью-Йорк, быстро станет нью-йоркским художником. А если ты приехал из России, то ты будешь русским художником в Нью-Йорке. Ничего с этим поделать невозможно. Русский – это приговор.

– При этом они считают, что русские в принципе модой заниматься не могут. Соотечественники говорят: «Неужели это сделано в России?». Иностранцы приезжают и говорят: «Неужели это сделано в России?». То есть создается впечатление, что у нас только недоумки. Сами себе не верим и нам не верят, что это сделано в России. Поэтому для меня похвала иностранцев «неужели это сделано в России» никогда не была похвалой.

«»

Я любила моду всегда, особенно в юности, и была таким очень активным потребителем. Потом, с потерей фигуры, потеряла к ней интерес на какое-то время. Но мне это помогло, потому что, когда пропускаешь все через себя физическую, – одна история, когда пропускаешь через себя нефизическую – другая.


– Вопрос финансовый. Вы сами работаете с финансами? Как часто, регулярно ли?

– Финансовую часть всю ведет сын – он финансовый директор компании.

– А когда сын еще не был финансовым директором? Как вы разделяли творчество и финансы?

– Я очень страдала. Я не разделяла, я вообще бесконечно доверяла и никогда ничего не проверяла. Считала, что люди вообще нормальные. Если на меня ложится финансовая ответственность, то я всегда теряю. Это не моя область. Но, мне кажется, что неважно, сколько у тебя денег – важно то, что ты можешь на них сделать. Ты можешь сделать то, что больше, чем деньги. И неважно, сколько на данный момент у тебя их есть.

– А организацией работы мастерской, производством вы занимаетесь? Там же тоже нужно умение иногда «топнуть».

– Я ничем уже не занимаюсь. И не топаю – у меня вообще этого в характере нет. Зачем мне топать? Это же святые люди! Меня застрелите, если я сяду шить на восемь часов – это же такой героизм.

О моде


– Вы сознательно выбрали моду?

– В принципе, да.

– Почему?

– Я любила моду всегда, особенно в юности, и была таким очень активным потребителем. Потом, с потерей фигуры, потеряла к ней интерес на какое-то время. Но мне это помогло, потому что, когда пропускаешь все через себя физическую, – одна история, когда пропускаешь через себя нефизическую – другая. В этом есть и продолжение истории русского авангарда, такие супрематические вещи. Есть в этом и театр, есть масса всего, чем ты можешь манипулировать – ты не ограничен.

– Вы себя считаете художником или дизайнером?

– Я умею переключаться. И у меня есть еще одно хорошее качество, которое мне досталось в наследство, типично русская черта – умении «сварить суп из ничего». Мне не всегда важно иметь абсолютно все, чтобы делать коллекцию. Я даже иногда думаю, что лучше ограничить себя максимально, для того, чтобы результат и процесс были мне интересны. Мне нравятся ограничения – когда отметаешь возможности, чтобы создать что-то, умышленно сдвигая рамки материалов, делая, например, акцент на форме, цвете.

«»

...если дизайнер говорит, что он не любит сочетание черного, красного и белого – это странно. Не любить какое-либо сочетание или какой-либо цвет невозможно. Другое дело, что какой-то цвет ты хочешь сейчас, а какой-то будешь хотеть завтра.


– Что в моде абсолютно неприемлемо?

– Состояние «стояния». Если ты свои идеи не реализовал сегодня, сейчас, то следующая идея не придет. Ты не можешь перескакивать через ту программу, которую ты должен сделать как художник. Если ты этого не делаешь: сделал одно и дальше у тебя перерыв, – то вот этот перерыв все равно даст о себе знать, потому что ты все равно туда вернешься. И ужас будет заключаться в том, что время пройдет.

– А в нашем искусстве время – это все. Это не деньги, это больше, чем деньги. Если художник-живописец хочет признания при жизни – это одно, а в нашем деле признание может быть только при жизни. Можно заложить базу, когда твоя компания будет существовать как данность уже и после тебя, но, как бы, понимаете, мода – это такой бесконечный ветер перемен.

– По кругу. Цикличность.

– Да. И потом ты всегда должен любить моду во всех ее проявлениях. Если дизайнер говорит, что он не любит, например, сочетание черного, красного и белого – это странно. Не любить какое-либо сочетание или какой-либо цвет невозможно. Другое дело, что какой-то цвет ты хочешь сейчас, а какой-то будешь хотеть завтра. И даже подчас чувствуешь, что сейчас ты любишь желтый, но знаешь точно, что через какое-то время будешь любить фиолетовый.

– По такому же закону проходит форма и все остальное. Допустим, вчера ты отрицал спортивную куртку и туфли на каблуках, а сегодня это суперактуально. Любое сочетание, любые пропорции ты должен любить. Если ты погружаешься в это, то обнаруживаешь, что количество информации в этой области просто колоссальное. Знания заполняют все твое существо. Обладая ими, ты абсолютно свободно их используешь. Тебе остается только ограничивать себя и решать, что ты будешь выхватывать.

– Поэтому, конечно, лучше пытаться понять, принять, полюбить. Или пожалеть.

Комментарии

Читать на эту тему

Адреса магазинов

Tatyana ParfionovaTatyana Parfionova
Марка-звезда Петербурга с собственным магазином на Невском
Адреса в МосквеКаталог