Песня остается. Литература: итоги 2008
  • 23.12.08
  • 336

Песня остается. Литература: итоги 2008

Так получилось, что от всей пышным цветом расцветавшей русской словесности осталась одна только авторская песня. Отдельные удачи писаной литературы, будь то «Орфография» Дмитрия Быкова, или «Похороны кузнечика» Николая Кононова, или «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой, или «Господин всея сети» Александра Житинского, или «Бессильные мира сего» С. Витицкого, или эпопея Хольма ван Зайчика: да, в общем-то, за десятилетие наберется несколько достойных книжек, - не опровергают, но подтверждают правило. Итак, литературный обзор 2008 от журнала "Театральный Петербург".

Слова: Никита Елисеев (Театральный Петербург)

Литература крякнула и обломалась. Отползла в Интернет и бушует там. Невозможно признать литературой книжки в ярких обложках, от одного вида которых тошнит. Но и с серьезной, элитарной литературой, увенчанной премиями, — проблемы. Больше всего премий собрал Михаил Шишкин, проживающий в далеком Цюрихе. «Нацбест», «Букер», Премия Аполлона Григорьева, «Большая книга»... Но прочитайте тот бред, который вываливает на страницы романов Шишкин, а потом спросите себя: «Что нам поведали?» Не ответите. Литература для специалистов. Они растолкуют: «Вы не понимаете? Это про вечную борьбу добра со злом. Но главное: как написано! Какой стиль!» Плохо написано. Стиль — вычурный и бессмысленный, под стать содержанию. С другой стороны, фантастический премиальный успех Людмилы Улицкой, подкрепленный читательским интересом, — такое же свидетельство обломочности литературы, ее убедительного конца. Ведь для телесериалов гонит материал Людмила Евгеньевна. Даже в лучшем своем произведении — «Даниэле Штайне...» — подпускает соплю, дамскую скороговорку: а третий муж моложе ее и завел любовницу-аспирантку, а сын у нее гей, а муж возвращался от любовницы на машине, разбился, обезножел, а она за ним теперь ухаживает, а у сына очень хороший любовник, такой вежливый...

Посередь пошлятины островком вкуса, настоящего языка и литературной точности остаются эти самые... с гитарами. Последний бастион русской литературы. Если от успехов Сергея Минаева на ниве словесности передергивает, то эти внушают надежду: не все так плохо, публика не дура. Она способна слушать хорошие стихи, пусть бы их даже пели под гитарный перебор. И нельзя сказать, чтобы бастион этот так уж обреченно сражался. Кассеты и диски с песнями раскиданы по всей Руси великой, чего не наблюдается с книжной продукцией. Странная эта поэзия под гитарный звон перекликается, естественно, и с французскими шансонье, и с австро-германскими кабаретистами, а все-таки кажется уникальным российским явле­нием. По одной, право же, забавной причине поэзия в России вырвалась вперед и оставила прозу шкандыбать в обозе. Причина — школьная программа. Образцом прозы ХХ века в ней были тексты средней руки беллет­риста Максима Горького. Образцом поэзии ХХ века — стихи гения Владимира Маяковского. Человек, который, плюясь и ругаясь, вызубрил наизусть насквозь фальшивые «Стихи о советском паспорте», приучил ухо и гортань к великолепной просодии, подготовился к восприятию весьма непростой поэзии. Зато тот, который прочел, пусть и не без интереса, вполне искренний и яркий рассказ «Челкаш», разом отшиб себя на уровень «одна тыща девятьсот тринадцатого года».

Любовь Захарченко

Вот какая долгая преамбула понадобилась для того, чтобы признать: настоящим печальным итогом литературного 2008 года была смерть двух бардов. В начале года — Любови Захарченко в Москве, в конце — Геннадия Жукова в Ростове-на-Дону. Оба они родились в этом самом Ростове. Во всем остальном были разные, разнополюсные. Окончившая юрфак Ростовского университета, работавшая некоторое время следователем Захарченко даже в профессиональной принадлежности антиподна Жукову, который, как принято писать о вышеупомянутом Горьком, переменил массу профессий — от каменщика и электрика до кукольника и керамиста. Одна жила в Москве, другой — в музее-заповеднике на Мертвом Донце под Ростовом-на-Дону — в Танаисе. Впрочем, некоторое время оба были в одной и той же поэтической компании, назвавшей себя не без вызова «Заозерной школой».

Геннадий Жуков

Где-то далеко в Англии и когда-то давно в начале XIX века была «Озерная школа», Кольридж и прочие, а у нас будет «Заозерная...». У них Шотландия, ее горы и воды, а у нас будут южная степь и античные развалины Танаиса. Жуков был самый талантливый, поскольку самый трагический. У него почти и нет комических песен. По степени лирического отчаяния он приближался разве что к Бродскому. В песнях он не раз и не два признавался в любви к «вратам на Кавказ и в Россию», к Ростову-на-Дону, его дворам и переулкам, но это было то самое «odi et amo» («люб­лю и ненавижу») Овидия, что держит всю поэтическую интонацию и не дает ей соскользнуть ни в пошлый панегирик, ни в безбашенную хулу. Захарченко была больше развернута к быту, к делам земным и актуальным. Она писала и пела про чеченскую войну: «Идет вой­на, но это не событие...»; издевалась над милыми особенностями национального менталитета: «Мешали нам татары, турки, шведы...»; с веселой (оксюморон сыскался) печалью повествовала о женских любовях и разочарованиях в гениальной «Лампочке». Была больше похожа на типичного барда, чем Жуков с его вечными темами и сюрреалистическими образами, с флейтой — «продолженьем горла», которая «рот истерла до крови». У Жукова и дворик, где он провел юность с «легендарной ростовской урлой», дорастает до неба, становится равновелик космосу, и одноногий инвалид, шатающийся с песнями по пригородным электричкам, выглядит чуть ли не Орфеем. Жуков сочинял песни по старым казачьим легендам, и они получались напряженными, остросюжетными психологическими балладами. «Колокольня», «Снег», «Говорила мне печаль...» — менее всего стилизация. Поэт не боялся быть патетичным и архаичным, что требует настоящей эстетической отваги. Пафоса Захарченко, впрочем, тоже не стеснялась. Но у нее свой — публицистический, социальный пафос, всегда готовый соскользнуть в издевательство. В одном Любовь Захарченко и Геннадий Жуков схожи. Они были настоящими поэтами. Они умерли в 2008-м - и это, что бы там ни писалось, главный литературный итог истекшего года.

Читайте также в журнале BE-IN:
Джингл беллз. Новый год в клубах Петербурга

Комментарии

Читать на эту тему